Владимир Юринов

Основные заслуги и достижения

Живу, пишу.

Поэт и автор-исполнитель, член областной творческой ассоциации «Содружество литераторов Верхневолжья». Автор поэтических сборников: «Открытое окно» (2003 г.), «Асимметричный ответ» (2006 г.), «Дело мастера» (2009 г.), «До родниковой чистоты» (2013 г.), «Попытка поэзии» (2014 г.), двух книг прозы: «Дверца в стене» (2014 г.), «На картах не значится» (2015 г.) и CD-альбомов: «Отражения» (2005 г.), «Отвинтизмы» (2006 г.), «Подорожье» (2007 г.), «Лестница в небо» (2009 г.), «Всё всерьёз» (2012 г.)

Ссылки на ресурсы

«Стихи.ру» Владимир Юринов

«Проза.ру» Владимир Юринов

На картах не значится

Литературная карта Андреапольского региона

Произведения

Читая Брэдбери

Чем пахнет время?
Конечно, пылью.
Листвой опавшей. И канифолью.
Сырой портянкой. Дегтярным мылом.
Облезлым лаком часов напольных.
Ещё – размокшей гончарной глиной.
Ещё – лавандой, сухой и горькой.
Сгоревшим порохом. Нафталином.
Церковным ладаном. И карболкой.
А также – валенками и тулупом.
И фотоплёнкой, как чипсы, ломкой.
И самогоном. И – зимним утром
водой морозною из колонки.
И подгоревшею манной кашей.
И свежевыглаженной рубашкой.
Ещё – костром. И песчаным пляжем.
Ещё – чернилами из непроливашки.
И карамелью. И мёдом в сотах.
Спортивным залом. Борщом. Котлетой.
И мандаринами. И креозотом.
Треской. Общественным туалетом.
Чем пахнет время? Столярным клеем.
Почтовой маркой. Свиньёй-копилкой.
И хной. И кожаной портупеей.
Засохшей розой в пивной бутылке.
И пылью. Пылью и снова пылью:
дорожной, комнатной, дождевою.
Горячим полднем – степным, ковыльным.
Туманом утренним над рекою.
Чем пахнет время? Болотной тиной.
Бензином. Вытертой шапкой лисьей.
Грибами. Сеном. Валокордином.
Чем пахнет время?
Прошедшей жизнью.

Линии в искристом инее...

Линии в искристом инее,
стынут в сини вороны,
тени, по-зимнему длинные,
стелются по перрону.
И – истерично-столичная,
вой понижая до стона, –
лобнинская электричка
прочь пронесла вагоны.
Телом гремя мосластым,
мощно прошла и слепо,
рожу зелёно-красную
скорчив мне напоследок.
Слепо, безостановочно,
словно обвал со склона,
словно булыжной площадью
танковая колонна…
В погоню?
За временем летним?
А может, за птицей синей?
Поздно…
Платформа «Хлебниково».
Полдень. Ноябрь.
Россия.

Дерева

Вдоль дорог, в шеренгу босую
дерева стоят, голосуя.
Продуваемы колким ветром,
растянулись на километры.
Днём ли, ночью, любой порою,
упираясь в асфальт корою,
друг за друга держась локтями,
безнадёжно машут ветвями.
И слова застревают в горле,
но асфальт раскалён и сгорблен,
но асфальт разомлевше-сонный
и уходит за горизонты.
За леса уходит, в распадки.
Он затоптан, он весь раскатан,
он лежит, равнодушно-серый,
неприступным, как боль, барьером.
Он безлик, он пропах бензином,
он рычит многоспиньем шинным,
он спешит, спешит многорядно,
бесконечный и безоглядный…
Только ветви дырявят воздух,
как воздетый в надежде посох,
и, поднятая неумело,
и моя рука онемела…

Не факт, что сущая...

Не факт, что сущая, но вездесущая,
выпирающая из тела тесного,
сознающе-мысляще-чувствующая,
обладающая свободой действия,
возносящаяся, легко парящая,
но сплошь зависящая от материального,
замирающая, непреходящая,
ненаходимая, но теряемая,
легко ранимая, незащищённая,
с босыми пятками на скользком лезвии,
от рождения отягощённая
неловким телом тупым, болезненным,
умирающая по понедельникам,
но претендующая на бессмертие.
Продающаяся за 30 сребреников
(разумеется, в эквиваленте)…

Раздёрнув шторы...

Раздёрнув шторы, форточку открыв,
коленом голым встав на подоконник,
она курила…
Косо и наклонно
блестели крыши, глянцево мокры.
Двора колодец был заполнен тьмой.
Во тьме – темнее тьмы – темнели тени.
И тьма тянула сквозь теней сплетенье
к её колену щупалец босой.
Темнело споро. Зная ремесло,
ночь на антеннах повисала смело,
гасила мир, но матово белело
её колено, сумеркам назло.
И в призрачной прозрачности окна,
опёршись лбом на согнутую руку,
коленкой круглой радуя округу,
она стояла, тьмой обрамлена…

Дело мастера

Рублю окно. Процесс непрост и долог.
Вразмашку, от зари и до зари
рублю окно. От потолка до пола.
Извне рублю, кромсаю изнутри.
Халат рабочий «цвета фиолета»,
сапог-кирза, беретик набекрень.
Рублю. Не потому, что мало света,
а потому, что торжествует тень.
Рублю окно. Минкульт обеспокоен.
Чиновники изъёжились в лице.
А мне плевать. Я занят. Я спокоен.
Есть мастерство, желание и цель.
Мне говорят: «Зачем окно? Не нужно!
Нужник нужней. Займись – нам не с руки…»
А я рублю. Не потому, что душно:
нет ветра в доме – только сквозняки.
Удар. Рывок. И древесина стонет.
Щепа идёт натужно из бревна.
Рублю. Не потому, что зуд в ладонях,
а потому, что – серая стена.
Наветы, склоки, зависть, пересуды,
рубцов и щепок тщательный подсчёт…
Рублю окно. Пусть скалятся зануды.
Кто видел небо – тот меня поймёт…

Два слова о России

1
Ляг животом на глобус,
руки раскинь по миру.
Нос приморозь о полюс.
Не уколись Памиром!
Можешь поддуть закаты,
если не идеальны.
Можешь сыграть стаккато
струнами меридианов.
Ухо прижав, послушай
сердца Земли удары
под шестой частью суши,
что в пол-охвата шара.
Вздор, что размер не важен –
тесно в границах близких.
Вот она – русская сажень!
Вот он – размах российский!
Там – вулканической кровью
мышцы взбугрив, Камчатка
рвёт океана огромье
каменною перчаткой.
Там – истомившись острожьем,
даль Сибири глубинной
трётся о космос таёжной
тысячелетней щетиной.
Там – клиперов совершенней,
у берегов Рязани
бор сосновый форштевнем
ржаные волны взрезает.
Там щедро льются зори
на полотно из снега.
Там голубы озёра,
ибо в них – только небо.
Там купола воздушны.
Там в каждом камне – тайна.
Там необъятны души,
так же, как расстоянья.
Там родниковой водицей
принято причащаться.
Там довелось родиться…
Может быть, в этом счастье?

2
Висят над пожнями дожди…
С осознанной осенней грустью
поймёшь, что неотождествим
их тихий стих с фанфарной Русью.
А вслед за шелестом листа –
постылый постук голых прутьев,
и сквозь аорту пустота
прольётся в грудь продроглой ртутью.
И холода…
До той поры,
когда, в полвздрога тронув сердце,
с горячим запахом коры
однажды вынырнут из детства,
разбередят, пройдут сквозь сны
и станут для тебя Россией
те две заветные сосны,
зеркально

взвешенные

синью.

Станционный смотритель

Я согласен с тобой, мой румяный всезнающий критик –
есть гораздо значительней темы, но всё же – смотри:
сухощавый, сутулый, седой станционный смотритель
неизменным маршрутом обходит владенья свои.
Цвета сажи шинель и фуражка нелепого кроя,
тяжеленный старинный фонарь, невзирая на день.
Он вполне адекватен, он знает, что некому, кроме…
И волочится следом его угловатая тень.
Атрофийный отросток неглавной рокадной дороги.
Два состава в квартал. Маневровый в глухом тупике.
Всё забыто, затёрто. Но взгляд у смотрителя строгий.
И проторен маршрут. И фонарь неизменный в руке.
Он давно наизусть знает свой полустанок забытый:
заржавевшие рельсы, реликтовый водозабор.
Но подкрашены знаки, обкошены все габариты,
и призывно открыт свежесмазанный им семафор.
Вдоль служебных построек невнятно-морковного цвета,
козырьком заслонив от багрового солнца глаза…
И торчит из кармана забытого года газета.
И глядит виновато вослед подзамочный вокзал…
Вот и всё. Понимаю – банально, статично, «некруто».
Странный выбор для темы. Тем более нынче – весной…
Только снова и снова идёт неизменным маршрутом
станционный смотритель – сутулый,

нелепый,

смешной…

Раздёрнув шторы...

Раздёрнув шторы, форточку открыв,
коленом голым встав на подоконник,
она курила…

Косо и наклонно

блестели крыши, глянцево мокры.
Двора колодец был заполнен тьмой.
Во тьме – темнее тьмы – темнели тени.
И тьма тянула сквозь теней сплетенье
к её колену щупалец босой.
Темнело споро. Зная ремесло,
ночь на антеннах повисала смело,
гасила мир, но матово белело
её колено, сумеркам назло.
И в призрачной прозрачности окна,
опёршись лбом на согнутую руку,
коленкой круглой радуя округу,
она стояла, тьмой обрамлена…