Владимир Иванович Крусс

Основные заслуги и достижения

Книги «Белые берега. Сорок стихотворений» (Тверь, 1998), «Золото» (Тверь, 1999), «Мир несотворённый» (Тверь, 2004).
Областная литературная премия имени М. Е. Салтыкова-Щедрина (2004).

Ссылки на ресурсы

«Журнальный зал»

Произведения

Погляди – какое небо

Погляди – какое небо,
Погляди!..
Нерастраченная небыль
Впереди.

Ничего, что очень страшно,
Ничего:
Оказалось – очень важно
Для Него,

Чтобы сущее умножил
Звонный глас…
Оказалось, что не может
Он без нас.

Подверженный внезапным перелётам...

Подверженный внезапным перелётам,
Промой дождём холодное стекло…
В медовый спас у церкви пахло мёдом.
И было удивительно тепло.

И мы смогли тогда остановиться
И, оглянувшись на простор реки,
Увидеть все потерянные лица,
Соединить столетий позвонки.

И воплощеньем праздничной молитвы
Нам показался этот новый свет,
В котором всё – не молкнущая битва,
Но мёртвых нет; и позабытых нет.

В позолоченной оправе

В позолоченной оправе
Облака и вороньё…
Не убавить, не прибавить:
Тверь – пристанище моё.

Небо тонкими мазками
Проступая над рекой,
Сотни лет о чём-то с нами,
Говорит одной строкой.

В ней кириллицей струится
Тишины благая весть…
Мы – невидящие птицы:
Как нам жить? куда нам сесть?..

Выше – храмы островами;
Ниже – смертная тоска.
За морями, за горами –
Град взыскующий Москва.

Что-то ей не полюбилось
В наших криках в облаках:
Давит княжеская милость
И за совесть, и за страх.

Даль рассыпалась на мили,
Свет – на блёстки, рубль – на сто!..
Мы почти уже забыли,
Кто родился в Рождество.

И Кого – по чину – славить
Только нищим и немым…

Тверь – потерянная память.
Стёртый Иерусалим.

To be, or...

Луна гипюрово зашторена
панно орбит.
Такая важная… синьорина:
висит, молчит.

И всё ей ведомо, сиятельной,
и только ждёт,
когда к зениту по касательной
Земля взойдёт.

Тогда два взгляда перекрестятся,
и в пустоте
повиснет квантовая лестница:
черта к черте…

И – тихо – дробные сияния
по ней пойдут.
И вся шекспировская Дания
очнётся тут.

Чета злодеев, коронованных
молчаньем стен;
и Розенкранц в манжетах кованых,
и Гильденстерн.

И дети бедного сановника;
Полоний сам;
и только главного, виновника
не будет там…

Для всех – безумного, заклятого,
как лунный свет;
над млечной рампою распятого
за грозный бред.

Никто о нем не затревожится,
не вспомнит вдруг:
ни шут, ни юная наложница,
ни лучший друг.

И вся процессия лунатиков –
кортеж чудной –
сожмётся маленькой галактикой;
потом – звездой.

И будет криком, обеззвученным
как Гончий Пёс,
греметь вдогонку им заученный
смешной вопрос.

Листья ожоги и яблоней свет

Листья ожоги и яблоней свет –
Всё перепутано в логове логова…
Кажется, прошлого всё-таки нет;
И не положено кесарю богово.

И непонятно, откуда вода
Черпает силы, – весёлая грешница:
Или из неба, от самого дна,
Где потаённое солнце кромешится,

Или из нитей расслабленных трав,
Вечно плывущих и не уплывающих…
Ангел болезный, любезный анкаф,
Целься в сердца на тебя уповающих.

Каждой секунде – свое остреё,
Так завершится и значит – исполнится
Странствие наше: твоё и моё.
Общая боль – покаянная вольница.

В нашем неведенье радость сквозит –
Не понапрасну взяты и сосватаны!
Яблоки вызреют; снег полетит,
Соединяя раскрытое с матовым.

У меня корабль добротный на песке

У меня корабль добротный на песке;
И четыре королевы на доске;
И на кладбище прозрачная плита;
И под ложечкой – изжогой – суета.

У меня гостей пугает белый кот;
На окошке пыльный кактус не цветёт;
И – невидимы по правилам игры –
Поселились домовые гусляры.

Они струнами нечаянно звенят,
Мою душу мимоходом теребят,
И сплетает окончательный ответ
Зазеркальный полушёпот-полусвет.

Что довольно мне – непрокому – дано;
И лукошко винной ягоды полно;
И ещё в заначке звякают года…
И уже не будет сына никогда.

Я могу сказать только то, что могу

Я могу сказать только то, что могу;
То, что плоть моя выговаривает.
Пусть кукушка шарманит свое «ку-ку»,
На баяне коза наяривает.

А в моих руках – тамбурин чудной,
И невнятны его пророчества.
И бредёт как пёс тишина за мной
От рождения до одиночества.

Замирая в такт, шелестят шаги,
Пропадая, где выбиты тернии,
И вербальный гной затопил круги,
Переполнив глаза Минервины.

Я ловлю её воспалённый взгляд
В небесах за ажурным маревом.
А на сердце – страх;
А под сердцем – ад.
А во рту – стрела государева.

Детство

Страна доверчивых лгунов
И скромных хулиганов;
Сугробов; маленьких слонов;
Канзасских ураганов.

Продленных дней.
Пустых угроз.
Открытий, между прочим.
Прилежно вырезанных роз.
И влажных многоточий…

Там – настоящие ручьи!
И сказочные рельсы.
И верить тысяча причин
В незавершенность пьесы.

Там гул весенний не излит!
И мы еще не знаем,
Что наша Аннушка летит
Как ангел за трамваем.

И что любовь – расхожий миф
О святости порока…
И в каждой девочке Юдифь
Тусуется до срока.

Филармонический роман

1
Когда небеса отзвучали
И в комнате стало темней,
Мы несколько тактов молчали,
Любуясь полетом теней.

Гештальт возбужденного века
Платком накрывал чародей,
Но явственно высилась Вена
Над плотью реки Амадей.

И черная стрелка металась
Как суетный май за окном:
Казалось, – музыка пыталась
Оформиться в чем-то ином;

И в нашем пристойном вниманье
К текучему свойству минут
Уже проступало признанье,
Что так – неземного – не ждут.

В сакральных порталах свирели
Дробилось любви остриё…
А ты – пожалела Сальери;
И дрогнуло сердце мое.

2
Какие дома они строят!..
Как долго намерены жить.
Какое – отменного кроя –
Нетленное платье носить.

И кажется им, – в поднебесье
Парит герметический свод;
И верится: Он – не воскреснет
И точно – сюда – не придет…

А впрочем, – я тоже невольник
Пространства объемных теней,
Двухмерных церквей колокольник,
Придавленный небом к стене.

И мне недоступна осанна
Проклятого знака любовь,
И мне – на краю Океана –
Играться ракушками слов

И пестовать плеск перепева
Понятий, раскрытых едва…
Тебе же, – моя королева, –
Не мысли даны, не слова,

А звук – упоительно гибкий –
С рождения и до темна!..
Скрипач – продолжение скрипки.
Но что продолжает она?

Помолись за меня, матушка...

Помолись за меня, матушка:
Я устал, – не поднять руки.
Нет часовни и нет ратуши
В этой крепости у реки.

Не в скиту, а в палатах каменных
Я не жду дорогих гостей,
В голубом узнавая пламени
Отголоски дурных вестей.

В декабре, вечерами ранними,
В полночь, чёрную от пурги,
Не заходят ко мне странники,
Не спешат на постой враги.

Не попросят моей помощи,
Улыбаясь вдали, друзья.
И немногим меня помнящим
Слишком многим обязан я.

И растраченной напрочь силою,
И затертою в лоск душой,
И звездой, что плыла, милуя,
Над планетою нечужой…

Золотая моя, чистая,
Должнику не с руки платить.
Помолись за меня истово,
Если можно ещё просить.