Василий Николаевич Рысенков

Основные заслуги и достижения

Автор шести сборников стихотворений: «Запоздалые молитвы»(1997 г.) /совместно с братом Михаилом Рысенковым/, «Синичий монастырь» (1999 г.), «Ольховые облака (2002 г.), «Средство от одиночества» (2006 г.), «Четвёртое измерение» (2009), совместной с Михаилом Рысенковым книги «Закат в четыре руки» (с авторской частью «По ту сторону сказки») (2016 г. СПб.).
Автор серии детских сказок «Королева Хомяков» и нескольких юмористических рассказов.
Член Союза писателей РФ с 1997 года. Член областной творческой ассоциации «Содружество литераторов Верхневолжья» с 2016 г. Лауреат премии им. М. Е. Салтыкова-Щедрина 2002 года, один из победителей конкурса «Золотое перо России» 2009 года, лауреат международного фестиваля авторской песни «НОРД-ВЕСТ» в номинации «поэт» 2011 года, победитель третьего международного поэтического конкурса «45-й калибр», обладатель Гран-при 2015 г.
Участник международного фестиваля поэзии в Литве 2004 года. Стихотворения переведены на литовский язык.
Произведения публиковались в журналах: «Нева», «Москва», «Русская провинция», международном альманахе «Братина», альманахах «Тверь» и в других периодических изданиях.

Ссылки на ресурсы

45я параллель

«Стихи.ру» Василий Рысенков

«ИнтерЛит» Василий Рысенков

Произведения

Заблудившийся снегопад

Тьму незрелого января
Отвергает душа живая.
Там, за тайной календаря,
Вечность щурится и зевает.

Слышишь, где-то в пути метель.
Мгла таинственна и лилова.
Будет пауза в суете,
Шорох снега и шелест слова.

Этот мягкий далёкий гул
Разрастётся легко и вольно.
И покажется, что в снегу
Жить и падать не очень больно.

Затуманит синичий сад,
Снизойдёт на речную воду
Заблудившийся снегопад,
Не поспевший к Новому году.

День просушивал облако на проводах

День просушивал облако на проводах,
Пробуждал воробьиную чехарду.
И была клубника в чужих садах
Ароматней, чем в нашем саду.

И без слов от весенних надежд светло,
А счастливое сердце – мудрей ума!
Краем света казалось мне то село,
Задремавшее у холма.

Эта радость рождалась из чепухи
В добром мире – зелёном и золотом.
Я собакам и звёздам читал стихи,
Не написанные потом.

Бродят тени и призраки по судьбе.
Спит луна на руинах российских сёл.
Но, в подарок тебе, в предпоследней избе
До утра огонёк расцвёл.

Жизнь учила, что правда не лучше лжи,
Что однажды куда-то уйдут друзья…
Но, как прежде, клубника в садах чужих
Ароматнее, чем своя.

Всё сбережёт лишь детский взгляд

Всё сбережёт лишь детский взгляд.
Счастливый, большего не требуй!
Пусть снова птицы населят
Грозой растрёпанное небо.

От светлячкового огня
Согреется усталый ветер…
Бывает, что хватает дня
Рассеять мрак десятилетий.

На чердаке, средь паутин,
В вещах забытых рыться снова,
Чтоб в детских прописях найти
Огромное живое слово.

И сквозь глухую синь дождей
Нам восстановят сны и фотки
Тот длинный-длинный птичий день
И человеческий – короткий.

Ведь вы не забыли?

Ведь вы не забыли? Помните:
глаза с полутьмой встречаются,
потоки луны ни в комнате,
ни в сердце не умещаются,

струятся в снегах просёлочных,
в дорожных пересечениях…
В забытых игрушках ёлочных
живёт до сих пор свечение.

Я знаю: душа не выгорит
за тьмою и одичанием,
За долгой беседой с книгами
и звонким как смех молчанием.

Всё дальше сердца соседние.
Всё реже желанье видеться.
Бумажные собеседники
не выдадут, не обидятся.

Давление? Или от лени я
не в силах расстаться с подушками?..
А в мир ворвались поколения,
не прочитавшие Пушкина.

В судьбе темнеет

В судьбе темнеет. Сумерки близки.
И хочется понять хотя бы кто ты.
А память подбирает пустяки:
Нелепости, курьёзы, анекдоты,
Туманы, бездорожья, огоньки;
Избушку, что нависла над бугром
И смотрит с безнадёжностью знакомой;
Прощальный танец вялых насекомых
В предзимнем синем воздухе сыром;

Ещё – каких-то свадеб череда –
Под переборы пьяного баяна…
Забыто где всё было и когда.
Останется припев из песни странный,
Последний взгляд и первая звезда,
Живого сердца ритм непостоянный.
Настанет утро с лозунгом «Вперёд!»
И день, в котором всё с пометкой «срочно»…
Но важно то, что зыбко и непрочно
Для памяти, а прочее умрёт.
Дремучие потёмки бытия.
Погаснет свет. Прощально вспыхнет имя.
Есть жизнь и смерть,
И как всегда – ничья.
Итог борьбы извечной между ними.

Бросаешься в день, как в воду

Бросаешься в день, как в воду.
Как пса, подзываешь такси.
На плечи взвалил свободу? –
Неси!

Плыви через волны злобы.
Бейсболкой прикрой чело,
Ведь время высоколобых
Прошло.

За МКАДом – дома косые,
Крапиву мороз пожёг…
Там – Старица и Торжок –
Какая ни есть, Россия,
Дружок.

Ты тоже из той стихии,
Ты двери туда отворил,
Где в ночь у безвестной ольхи я
Прощальные листья сухие
Курил.

Здесь старятся даже дети…
В глазах – пустота и льды,
А ты ведь читал при свете
Звезды.

И сумерки наступают,
И ветер упруг и крут.
Свободу не покупают –
Берут.

Безлюдные, глухие зимы

Безлюдные, глухие зимы:
Дремота, пыль под образами…
Смотреть вокруг невыносимо
Живыми трезвыми глазами!
Бурьяны, свалки. Мимо, мимо…
Давным-давно неизлечимы
И этот край, и все мы сами.

Есть утро хмурое, в котором
Надежды нет, что день настанет.
Порочный круг – пустые споры,
Где всё меняется местами.
Скрыл нищету в рекламе город,
И зимний ветер рыщет вором
И завывает под мостами.

В деревне – ни холста, ни крынки,
Ни слёз, ни гнева, ни веселья.
Вороны празднуют поминки…
Тоска справляет новоселье
В казённом доме и на рынке.
А небо серое – «с овчинку»
Пропорото засохшей елью.

И горе – вроде анекдота,
И в мире что-то с тормозами,
И только сверху смотрит кто-то
Большими трезвыми глазами.

А надо бы жить в домике белом...

А надо бы жить в домике белом,
Обласканном старыми вишнями,
Всегда обо всём говорить по делу,
Не позволять себе лишнего;

И жить без напряга: не пачкать бумагу,
Не рвать перепонки грохотом,
И быть президентом и работягой
В своём государстве крохотном.

Душа переполнена. Пусты карманы.
Найдутся и нежность, и прежняя сила,
Чтоб спелое солнце на блюде тумана
Мне утро каждое подносило.

Тревоги далёкие эфемерны.
И песня такая хорошая…
И всё же… и всё же… сбежал бы, наверно
В своё неуютное прошлое.

1920 год

Когда выздоравливает больной,
И бог говорит: «Возвращайся!»,
Разверзнется небо над тишиной
Как высшая мера счастья.

Но всех беглецов не вместят дома,
Не вывезут пароходы…
А с флангов навалятся тиф и тьма,
А с севера – конница и зима
Двадцатого страшного года.

Сырую подушку в бреду грызи!
Над ужасом – голос нежный…
Мой друг, в грабежах и кровавой грязи
Краснеет и белоснежный.

Степного заката текучий мёд,
В нём плавают конный и пеший.
Пусть пуля безлюдное сердце займёт.
Все гордые головы пулемёт
В прощальном бою причешет.

. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .

Тропинка к Босфору – луна по волнам…
Допей этот берег серый.
Изгнание – высшая мера нам.
И родина – высшая мера.

За сизые овсяные поля...

За сизые овсяные поля
Полуденное солнце уплывало,
Росла за огородом конопля,
И слово «травка» смех не вызывало…

И бархатные волны тишины
Дробились о бревенчатые стены.
Солдаты Первой мировой войны –
Лишь пацаны, сгребающие сено.

Не вывернута в грязь изнанка сна,
Не вырыты кровавые окопы,
Но рождена стальная новизна
Гремящими заводами Европы…

И едут с сенокоса на возу
Парнишки, с золотистыми чубами,
И рубят на учениях лозу
Кентавры Дона, Терека, Кубани…

И улетает солнечная пыль,
Как дань погибшим и рождённым странам,
Сюда, в другую боль, в другую быль,
Ко всем родства не помнящим Иванам!

Прикрываем спину дождём...

Прикрываем спину дождём.
Ищем мёд по гнёздам осиным.
Апельсинов всё ещё ждём
От сожжённой веком осины.

Стережём бродячую муть.
Приручаем дикую вьюгу.
Тёмный заколдованный путь
Водит нас по кругу, по кругу.

Возвращает в ту же судьбу,
В тот же день, бесплотный и блёклый.
Жалкую родную избу
Поцелуй в ослепшие стёкла.

Привыкай и снова живи.
Мы ещё другими не стали:
Не сошли с ума от TV
И не отравились мечтами.

Битое стекло на полу.
У тумана вкус валерьянки.
А народ «идёт на иглу»
Там, где деды лезли под танки.